… Ясный день, но тревожно и напряженно на холмах, тянувшихся до горизонта, словно гигантские волны.
Внутри одного из холмов длинные помещения, разделенные перегородками, образуют единый комплекс мощных и таинственных строений. И ни звука в заброшенных пролетах, сквозь которые я пробирался с большим трудом. Только лязг металла глухо отражался от стен, когда я отодвигал висящие в беспорядке части заброшенных механизмов, чтобы пройти мимо них. Одно, другое, третье помещение – мертвое и серое однообразие и лязг, лязг железа, словно на давно погибшем корабле, некогда покинутом аргонавтами навсегда.
В четвертом зале оказалось светлее. Свет лился сверху и дрожал, переливаясь в громадных полотнищах, развешенных на веревках. Но самих веревок не было видно. Красные и желтые, зеленые и синие полотнища полоскались на ветру, издавая глухие хлопки, словно выстрелы пушек.
Обойдя их все, я вышел навстречу солнечному лучу и оказался на вершине холма, отвесная сторона которого представляла собой одну из четырех стен гигантского зала без крыши.
Все стены и пол зала были выложены гладкими квадратными плитами, которые, отражая солнечные лучи, светились ярко-желтым сиянием, равномерно заливающим окружающее пространство. 
Далеко внизу еле различалось какое-то движение, и доносился гул множества людей.

Я прыгнул и стремительно начал падать. Толпа расступилась. Но у самых плит пола я снова взмыл вверх и полетел к противоположной стене странного зала. Эта стена так же была вертикальной и без уступов.
Почти на самом ее верху были укреплены три сверкающих символа.
Слева от меня окруженное золотым сиянием возносилось изображение Будды. Справа – в искрящемся голубом ореоле обозначался Лик Иисуса Христа.
В центре триптиха, радугой переливаясь от темно-красного к ослепительно-белому, как бы дрожало в лучах заходящего Солнца изображение египетского Кадуцея – крылатого Жезла, обвитого двумя змеями. Подлетев к Триптиху, я взял в руку символ Кадуцея – и ринулся вниз.

Встав на плиты солнечно-желтого пола, я быстро пошел к воротам, которые обозначились в стене справа от меня. За мной следом двинулись люди, одетые в плащи, – с пиками, знаменами и плоскими мечами в руках.
Пройдя бесконечно длинным коридором, мы вышли на обширное поле. Оно не было ровным – небольшие холмы вздымались над ним и справа и слева. Из-за холмов навстречу нам двигались конные и пешие воины. Разноцветные одежды людей и потные спины коней как бы светились. Обогнув очередной холм, мы двинулись по узкой тропе.
От быстрой ходьбы мой желтый плащ развевался словно знамя. Топот тысячи ног и ржание сотен коней сопровождало это стремительное движение по волнообразной поверхности залитого солнцем пространства. Миновав еще один холм, мы остановились.

Группа воинов преградила нам Путь. Двое из них, вздыбив коней, ринулись к нам. Я взмахнул Кадуцеем – и воины замерли в трех шагах от меня.
Мои воины в плотных кольчугах и шлемах подвели за уздцы трех рысаков – черного, коричневого и гнедого в белых яблоках. Я вскочил на гнедого – преграждавшие Путь разомкнули строй и, пропуская нас, справа и слева стали присоединяться к нашему воинству.

Вдали за тремя холмами черною тучей грудились неведомые нам всадники и пешие. Стремительно мы понеслись к ним навстречу. И пространство дрожало от движения коней и людей. И еще не различая лиц, находящихся вдали, сердцем я ощутил, что это не враги уже нам, там – за холмами, а наши соратники и сподвижники.

КОММЕНТАРИЙ
Кадуцей – крылатый магический жезл Гермеса.
Жезл вестника, способного мирить людей. Жезл глашатаев и парламентеров.

Антерай.

После непродолжительного вхождения в сон…

… Я осознал себя среди небольших холмов, на которых то тут, то там располагались весьма скромные жилища, напоминающие походные палатки. Во всяком случае, именно около такого ветхого домика с перекошенной входной дверью я ощутил свое присутствие… 

Со мной рядом стояла скромно одетая женщина, в простой темного цвета кофте с каким-то незатейливым рисунком и средней длины юбке. Ее длинные волосы были волнисты и достигали плеч. Лицо приятное и умное. 
Она подняла руку и показала направление, куда я должен идти.
По узкой тропе я вышел к обрыву.
Холодное и темное небо с мерцающими звездами безбрежным шатром простиралось перед моим взором. Далеко внизу дыбились гигантские горы.
Слева от меня они были особенно высоки и остроугольны.
Справа – более широки и пологи.
Их вершины как бы вгрызались в холод и тьму бездонного неба.

Там, внизу, горы соединялись между собой, образуя причудливые фигуры.
Видны были глубокие расщелины между скал, уходящие в даль горные равнины, белые и бескрайние ленты горных рек, казавшихся мне сверху покрытыми льдом. 
Вытянув вверх руки, я оттолкнулся от скалы, на которой стоял, и стремительно полетел над этими горами, почти ощущая холод бесконечного пространства.
Так же стремительно я стал приближаться к населенной местности, которая вдруг обозначилась между скал. Однако я не решался приземлиться, понимая, что разобьюсь при такой скорости падения. И в этот же момент я почувствовал, что за два конца держу в руках плотное белое полотнище квадратной формы, которое оказалось у меня за спиной, образуя, пусть небольшое, но как бы управляемое крыло при движении в пространстве.
Я замедлил полет. И даже смог остановить его, повиснув над распростертым внизу незнакомым городом. Выбрав место, я очень медленно опустился на землю.

Слева от меня оказалась массивная и широкая каменная арка довольно высокой башни старинного здания, выложенного из темно-красного кирпича. И к арке вела хорошо вымощенная дорога.
Направо располагались дома поменьше и попроще. Между ними были проложены шатающиеся под ногами доски. Я не пошел по хорошо вымощенной дороге, а осторожно двинулся между домов по шатким доскам. И оказался на обрывистом берегу широкой реки.
Вдали с левой стороны по течению реки был виден хороший арочный мост. Но я не пошел и к мосту. На белом крыле я полетел через реку к куполам не совсем обычного Храма. Сверху он напоминал сложенную из трехгранных пирамид, расположенных одна на другой, довольно высокую Башню, завершающуюся острым шпилем, уходящим в бесконечность.
Когда же я опустился на землю, то оказался среди высоких деревьев, из-за которых был виден только шпиль Храма и его верхний Трехгранник.

Прямо передо мной цвела большая матово-черная Роза на длинном светящемся всеми цветами радуги стебле без листьев. Непривычное для землян звучание излучалось от Розы. И было трудно определить, что было основным в этом звучании – гармония звуков или их мелодическое построение. Повсюду Розу окружали высокие деревья, напоминавшие стройные и не очень широкие снизу елки (или пихты), но не с иголками, а с зелеными листьями…

КОММЕНТАРИЙ
Белый полотняный статический Квадрат-4 символизирует:
— Белое Знамя Союза Великого Белого Братства. Знамя Агарты.
В общем случае, Квадрат отображает:
— Интегральный момент вселенского посвящения Света.
— Кватернер Иннорационных градаций в Эгрегорах.
— Неизреченный символ Креста и Розы.
— Реализация духовного творчества.
— Четыре Стихии: Огонь, Вода, Воздух, Земля.
Черная Роза – знак принадлежности духовной сущности к Каббалистической иннорации в Эгрегорах.
Черный цвет – сокрытая Тайна вселенской мудрости, свечение завесы Храма, которую извечно пытаются открыть устремленные к вселенскому знанию.
Роза – неотъемлемая часть символизма вселенского розенкрейцерства.
Храм, состоящий из пирамид, – Древо сефирот, отображающее принципы структурного проявления Вселенной.

Антерай.

Я увидел себя в обширном Саду.
Медленно шел я по хорошо утоптанной тропинке, покрытой осенними листьями, к беседке, которая была на некотором отдалении от меня на холме, заметно возвышавшемся над Садом. Издали беседка напоминала легкое строение, похожее на часовню. Подойдя ближе, я увидел ожидающего меня человека. На нем было осеннее пальто, подпоясанное кушаком. Головного убора не было, и длинные волосы ниспадали до плеч. Молча, одним взглядом он поздоровался со мной.
— Учитель, – склонился я перед ним, каким-то шестым чувством осознав, что это Он – мой Ангел Хранитель, мой Голос Безмолвия, мой незримый Надземный Учитель.

Он поднял меня с колен и рукой указал на стоящий рядом стул.
Мы сидели на венских стульях, каких не делают уже теперь, изготовленных из какого-то дерева солнечно-желтого оттенка. В центре беседки располагался, казавшийся воздушным, белый круглый стол на трех ножках. Стол и стулья были тонкой работы и хорошо вписывались в ажурные линии часовни-беседки.

Я подробно стал рассказывать Учителю о своих земных печалях и радостях, о своих ошибках и удачах. Он молча слушал, но не торопился с ответом. Перед Учителем стоял мольберт. Краски и кисти лежали на невысоком табурете.
— Посмотри внимательно на эту картину, – сказал Он.
Но на мольберте в подрамнике я различал лишь движущиеся пятна света. И только внимательно вглядевшись, увидел вдруг бурное море и маленький парусник, преодолевающий его неласковые соленые волны. И я сразу узнал сюжет – подобная картина висела в моей келье у храма в Сутоках.
Учитель молчал. И я понял смысл Его глубокого молчания. Я осознал, что одиноким странником предначертано мне пройти до конца свою земную стезю, самостоятельно преодолевая ее крутые повороты, ухабы и бездорожье, не надеясь «на князи и сыны человеческия».

Учитель встал. Мы вышли из беседки. По дорожке Сада к нам двигалась длинная вереница людей. Они шли к Учителю. Отойдя в сторону, чтобы не мешать, я наблюдал, как Он отвечает на их всевозможные вопросы – каждый ждал от Учителя личного совета и личной помощи.
Когда все закончилось, мы пошли по широкой дороге к видневшемуся вдали Храму. И я вспомнил сквер и полуразрушенную церковь в Кронштадте. Учитель кивнул. И мне стало ясно, что пройденный мною путь жизни не был напрасным, и что это был именно мой путь. А там уже – без меня – время расставит свои акценты, что в моей жизни было правильным и нужным, а что ошибочным и лишним. 
Не спотыкается лишь тот, кто стоит на месте…
Повернувшись ко мне  и указывая рукой, Учитель сказал:
— Видишь, там, на горизонте, стоит дом. Осмотри его.
И Он медленно пошел в сторону Храма.
Я же стал спускаться с холма по тропе, ведущей к дому…

Дом был большой. И было в нем много жильцов. Я оказался на кухне.
Люди же выходили из своих комнат и входили в них, давая понять, что пора бы мне отойти и не мешать им здесь, на проходе. На покрытых копотью стенах висела разного рода хозяйственная утварь, на веревках сохло плохо выстиранное белье, в раковине подтекал кран, и газовая плита немного коптила. Но все присмотрелись, пообвыкли и не обращали на это никакого внимания.
В общем, все выглядело обычно и весьма благородно.
Вдруг я заметил, что под ногами жильцов, когда проходили они по добротным доскам пола, то здесь, то там иногда просачивалась какая-то грязь.
— Посмотрите, что это? – обращался я то к одному, то к другому.
— Ничего, – отвечали мне. – Не твое это дело.
— Неужели вы не чувствуете как все это воняет? – говорил я проходящим мимо. – Надо же посмотреть –что это так подтекает?

Кто-то все же услышал меня и открыл запертый на замок подпол на кухне – и все отшатнулись. Почти вровень с полом была густая темная жижа, скрытая под крашеными досками и не замечаемая никем. Такая же грязь оказалась не только под кухней, но и под каждой из многочисленных комнат большого дома. И все стали чистой водой дружно смывать эту вязкую, липкую жижу, открывшуюся взору…

Я не знаю, что это был за дом. Вероятнее всего – это прообраз нашей земной жизни, ее внешне раскрашенного фасада и внутренне неприглядного содержимого. И мои тщетные усилия что-то очистить, что-то поменять в этом земном доме.

И все же я чувствую, что в наше смутное и слишком тягостное для многих россиян время «перемен» откуда-то Сверху и сегодня, в начале третьего тысячелетия, как и ХХ веков назад, дует свежий Ветер Надежды и продолжают падать золотые листья Веры и Любви к порогу так до сих пор еще не восстановленного нами Вселенского Храма.
И хотя эти падающие с Небес листья, с начертанными на них Знаками Откровений, по-прежнему продолжают истлевать на треснувших от времени храмовых плитах, сердце мое знает, что наступит День, когда из-под этих многовековых плит снова начнут прорастать мощные дубы нашего духовного Творчества и высочайшие сосны нашего Вдохновения.
И тогда лучи восходящего Солнца вновь отразятся во всей силе Вселенского Света от сияющих духовной чистотой куполов преображенных Храмов, восставших от смерти к Жизни на просторах преображенной и вознесенной России.

Антерай.

Поздний вечер. Солнце медленно погружается за линию горизонта. Но синь Небес залита еще серебристо-сапфирной акварелью… 
И прозрачные бабочки появились вдруг над моим столом — большекрылые, желтые и зеленые, иногда красные. Неведомые бабочки с удивительными крыльями-цветами. Вот села на белый лист красная бабочка-роза – и душистый аромат окутал комнату. 

Я протянул руку – и бабочка-цветок устроилась на ладони красиво и невесомо.

Я дотронулся осторожно до ее крыльев – и увидел на листе бумаги таинственную Незнакомку…
— Пойдем, – сказала она.
Мы встали на белый лист и пошли…
Впереди нас, далеко впереди я увидел Горы, высокие Горы. 
И облака у самых Вершин. И молнии метались из конца в конец Неба.
— Смотри, – указал я Незнакомке на эти странные облака. – Там, вдали, зарождается нечто… Какая-то Жизнь… Что-то таинственное…
— Да, – прошептала она. – Я вижу Солнце среди молний и туч.
Но так редко пробивалось Солнце сквозь эти тучи. Оно то освещало странную Дорогу, по которой мы шли, то эта Дорога вновь погружалась во мрак, исходящий от туч. Свет и тьма причудливо чередовались в этой небесной фантасмагории – в ее призрачных картинах и фигурах, которые то появлялись, то исчезали на Небосводе. 

Незнакомка протянула руку навстречу Солнцу, скрытому за пеленой облаков.
И в ее ладони, словно маленькая Свеча, зажегся лучик, слабый и робкий лучик Света…
И мы дальше пошли к этим Горам, к этим грозным тучам, в которых рождалось нечто, нам неведомое. И лучик Света, подаренный Солнцем, светил нам как маленькая лампадка наших устремленных сердец. А над нами, как бы сопровождая нас в этом странном странствии среди молний и туч, летали бабочки – неведомые нам души – белые и красные, золотисто-желтые и изумрудно-зеленые…

И Дом возник на Пути – и Старец пред нами в белых одеждах.
Праведными были глаза его, тиха речь, значительны жесты. И сказал нам неведомый Старец:
— Встали на Путь, но сможете ли вы в лодку войти и переплыть пороги Жизни? Сможете ли запрячь колесницу и пустыню преодолеть – пустыню отчуждения, пустыню непонимания? Сможете ли среди людей сохранить чистоту движения и ясность цели? Сможете ли ради Тайного пренебречь явным?…
Я знал, что ответить ему, но только крепче сжал ладонь своей Незнакомки.
Она же протянула ему Свечу – Свеча горела. Свеча горела, словно Солнце. 
Но в радужном ореоле пламени, будто слезы сверкали, будто кровь текла, словно роза кровоточила.
— Да, – сказал Старец, – это Путь страданий, страдный Путь к Солнцу по кратерам и безводным океанам земных искушений…
И тяжкая Ночь раскинула над нами черные крылья. И вместо тропы под ногами журчала вода. Не черной и не белой была она, но мутно-темной во мраке Ночи… 

Наконец-то мы нашли переправу. По валунам и кочкам пролегла переправа. И Время текло, как струилась вода. Нам же казалось, что Время застыло, словно нависший над нами небесный свод. Только стенали тучи в предродовых муках, да метались молнии над Горами.
И лишь тепло моей Незнакомки излучало и Любовь, и Надежду, и Веру. Мы шли, мы брели, согревая друг друга ладонь в ладонь, по острым камням, по скользким валунам, по вязким кочкам нашего тернистого Пути Жизни. И на миг показалось мне, что Незнакомка – это моя Душа, ведомая Духом по долинам и холмам нескончаемой и неведомой мне Беспредельности.

Когда же кончилась вода, возникло пламя. Пламя страстей и желаний рождалось из туч и к нам приближалось. Молнии сильнее засверкали повсюду. И в огне, в его жутком и завораживающем пламени предстал перед нами Старец в черных одеждах.
Страстными были глаза его, волнующими речи, безрассудными жесты.
— Безумцы, – громко смеялся Он, – бросьте Свечу. Разве мало огня вокруг – огня страстей и огня любви. Земной любви! Земной страсти! Окунитесь в океан взаимного обладания. Никто из воплощенных Земли еще не смог преодолеть Рубикон любви, не опалив крылья, не растратив накопленное по пустякам. Пустяки! – взмахнул Он рукой, и его плащ вознесся вихрем в пространстве, – в них начало и конец ваших падений.
— Но падения, безумные падения страсти, – скалил он нам лицо навстречу, – они так желанны, так привлекательны, так завораживающе прекрасны. Эти ваши утехи, – хохотал Он, – поленья в костер бытия моего. И нет им конца.
И огонь безумия уже лизал наши ноги. И стала гаснуть Свеча в руке Незнакомки.
— Остановись, Старец, – вознес я руку. – Угаси черное пламя. Ты видишь – ее рука в моей руке. Но не ради единства тел. О единстве Духа моя забота. Одна Свеча на два сердца – начало конца падений наших.
— Одна свеча, – глумился Он. – Протри глаза свои, Странник. В ее руке, таких как ты, наберется десяток, – и Он захохотал безобразно и грязно.
И огонь, опаляющий огонь стал неудержимо поглощать нас.
— Остановись! – снова вознес я руку. – Я знаю это. Да, тело ее еще купается в земных утехах, но посмотри, посмотри, как пылает сердце ее устремлением Духа. Оттого и Свеча в руке. Уйди с дороги.
— Ладно, Странник, – Он стал вдруг серьезен. – Еще раз себя испытай. Видимо, мало ты заработал рубцов за века своих странствий. Видимо, мало Судьба возвращала тебя на тернистый Путь…

И в угасающем огне безумия вновь показалось Солнце – Солнце наших Надежд, освещавшее Путь.
И мы дальше пошли, не оглядываясь на пройденное, не обращая внимания на пережитое нами. Позади все еще сверкали молнии и клубились тучи, но дорога была чиста. Лишь ветер шевелил траву и кроны деревьев, что стали изредка встречаться нам в этом безбрежном поле, которое пересекали мы одиноко. И не было птиц на Небе, и не было на Земле никого, кто бы мог указать нам конец Пути по Горам и долинам Вселенской Жизни…
Сколько мы шли, и та ли была под ногами Планета, с которой мы вышли, – не знали ни я, ни моя Незнакомка. Но дорога стала сужаться, и вверх пошла – в гору. Вот и тропа. Затем – и тропинка.

У Горизонта – Луна вдали словно Чаша, полная крови. И сам Горизонт – кровав и тяжек. И удары молний, и гром гремит из-за дальних Гор. И Солнце скрылось – лишь розовый отсвет лучей над Горой и над нами.
— Стойте, идущие. Река Жизни течет, но достойны ли вы пройти рекою Жизни? – странный Голос раздался, незримый, неведомый нам.
— Не мне судить, Владыка, – ответил я громко навстречу Горам. – Но если пришли, значит дозволено было.
— Кого ведешь, неуемный Странник? Не чрезмерна ли смелость на Пути ко Мне?
— Не наша здесь смелость, Владыка, но Соединившего нас. Разве не сказано: «Я ничего не могу творить сам по себе, ибо не ищу воли моей, но Воли пославшего меня Отца»?
— Не рано ли соединились ваши ладони?
— Не знаем ни дня, ни часа, Владыка. Если ты Страж Порога, отодвинь затворы и дай пройти сквозь Крест Животворящий.
— Иди, иди, но навечно запомни, что имеете дерзновение входить в Святилище Света Путем Новым и Живым, который Он вновь открыл, сорвав Засовы…

И Море заблестело в Горах – горючее Море Слез, упавших на Землю ради Пути к Нему. Луна – словно Чаша Крови Животворящей, была перед нами. И было Солнце. Лучи Его, словно руки, возносили Вселенскую Чашу Луны навстречу Звездам.
— Вкусите и видите, яко благ Господь, – раздалось с Небес. – Страдный Путь перед вами. Войди, стучащийся.
И ударила молния. И раскаты грома пронеслись с Юга на Север.
И Гора раскололась надвое с Востока на Запад.
И Море Слез пролилось на Землю– Луна опрокинула Вселенскую Чашу.

И снова Тьма окутала нас. Стоны и крики навалились на плечи. И погасла Свеча.
— Смотри! – громко воскликнул я, крепко сжав ладонь Незнакомки…
Там, глубоко внизу, в расщелине надвое расколовшейся Горы, изможденный Путник тащил на себе непомерный Крест – тащил на Распятие, тащил на Голгофу.
— Сможет ли Сестра твоя нести Крест свой по Жизни, как Христос заповедал? – прозвучало с Небес.

— Смогу, Господи, – прошептала Незнакомка, чуть не падая на колени.
И зажглась Свеча в ее руке, рассеивая Мрак, окружающий нас плотно и жутко…
Метались молнии. Сталкивались тучи. Гремели громы.
И облака набухали, готовясь к новому рождению нам Неведомого.
И Ветер Времени вращал перед нами Колесо Жизни.
Поднимались растения из земли – и увядали.
Рождались и размножались животные – и умирали.
Восходили на вершины люди – и падали долу…

И только Крест недвижно стоял, там, внизу, в расщелине Скал – на Вселенской Голгофе. 
Снимите с Креста, снимите с Креста Господа! — проносилось Ветром над нами.
Снимите с Креста… с Креста… – звучало эхо в пространстве.
И мы стали спускаться вниз, чтобы встать рядом с Ним, готовые ко всему, готовые сказать в конце Пути, нескончаемому как сама Вечность:
— Отче! прости нам, если по неведению, мы не знали, что делали… И горела Свеча…

И снова я различил белый лист на своем столе.
И красный лепесток Розы был так красив на белом и чистом…

Антерай.

Будь сердцем, полыхающим в ночи.
Будь нотой, пробуждающей к рассвету.
Будь криком птицы в сумраке людском.

* * *

На испытанье каждое сознанье.
Путь по спирали может восходить.
Путь по спирали может вниз срываться.

Но помощь призывающий — получит
Опору при падении с Вершины.

* * *

Не бойся неизведанных путей.
Не бойся необычных проявлений
Сюжета развивающейся пьесы.
Лишь дерзновеньем можно развернуть
Палитру звуков в радугу сияний.
Восторг души необходим для струн
Вселенской арфы Космоса Живого.

Решительнее будь на виражах
Земных симфоний.

* * *

Воздайте Вседержителю хвалу.
Учителя дающего восславьте.

Стремление к Учителю — волна,
Связующая с Дальними Мирами.

* * *

Суров Закон. Но только опыт жизни
Научит видеть истинный маршрут.
Не злата звон, а розы милосердья
Пусть вас сопровождают на дорогах.

Горит рубин — трепещет факел Света
Уверенно идущего к Вершинам
Лишь с посохом и малым рюкзаком.

* * *

Тот камень отодвинь, что заслоняет
Собою Вход в Священную Обитель.
Отринь Завесу с Запредельных Сфер —
И Жезлом освети перед тобою
Отверстую в грядущее Тропу.

Рука Гермеса на Пути укроет
И Иисуса перст благословит.

* * *

Сердца зажгите устремленьем к Свету.
И чашу сердца бережно несите —
В ней меч и плащ, и щит, и посох ваши.
Меч мужества в борьбе и щит надежды,
Плащ мудреца и посох, что опору
Дает при восхожденье на Вершины.

* * *

   ПОЖЕЛАНИЯ
Опытный путник, ты знаешь,
Что на Земле выражены зачатки всех возможностей.
Тебе не нужно мистических знаков,
Ты идешь видимым путем,
И каждая травинка готовит тебе список сил природы.

Призраки тем, кто сидит за печкой.
Тебе же волны светоносной материи.
Печать запрета тем, кто сидит в курятнике.
Тебе же реальные образы лучей.
Им магические чудеса,
Тебе же творчество чистых слоев материи.

Путник, рад встретить тебя;
Рад видеть, как твердо идешь!
Ты знаешь, что ищешь;
Тебе можно помочь!
                                          Учение Живой Этики

Антерай.

Люблю Тебя, Господи.
Предан Тебе, Владыка.
Чту Тебя, Учитель.
Помоги мне, Боже, понять и принять
Премудрость Царствия Твоего.
 

ЗА ПРОВОЛОКОЙ

Нелегок Путь. И будни тяжелы.
И каждый камень больно ранит ноги.
И снег колючий хлещет по лицу.
И холод окружающих несносен.

Так Дух пылает или гаснет Дух
В горниле каждодневных испытаний.

* * *

ЭСТОНСКИЕ ВСТРЕЧИ

В ночи Луна — подобие светила.
Но в ясный день, когда сияет Солнце,
Луна на Небе — призраку подобна.

Зажги Огни трепещущего сердца —
И призраки земные растворятся.

* * *

Сияет Солнце и сияют Звезды —
И днем и ночью Сокровенный Свет
Планету омывает. Млечный Путь
Стрелою прорезая Небосвод,
Вам помогает в темноте ночной
Найти дорогу к очагу родному.

Так распахните окна широко,
Чтоб каждый угол вашего сознания
Был Светом Мирозданья освещен.
И в сердце Луч Учителя впустите.

* * *

НОВОСИБИРСКИЕ ДАЛИ

Ты выбор сделал правильный. Дорога
Намечена тобою. И начало
Пути освещено лампадой сердца.
Начертанное пусть осуществится —
И новое пусть древом прорастет.

Сумей в любой работе сохранить
Мое звучанье.
Сумей в любых условиях идти
К Владыкам Мира.

* * *

Все светится в Пространстве.
Все звучит.
И Первообраз Света порождает
Символику Миров Неизреченных.

Лишь Голос в сердце вовремя укажет
Незримую тропинку среди мглы.

* * *

От Девы Мы указываем — жди
Посланника от Нас. Прими достойно
Его в своей обители земной.

Внимательнее всматривайся в лица,
Чтоб данное тебе не утерять.

* * *

По вашим устремлениям отмерим
Квадрант пространства ваших дел и мыслей.

Так, устремленье — главный скипетр ваш,
Исходный пункт, начало результата.
В нем выход к ритмам времени иного —
Иных созвездий и миров иных.

* * *

Ручаемся за пламенное сердце,
Сознательно слагающее Путь.

Пылающее сердце, как орган,
Мельчайшие оттенки отражает
Космических созвучий.

* * *

Откройте двери в изумруд лесов.
И окна в небо синее откройте.

Звенит струна в сиянье золотом,
Пронизывая Бездны Мировые
Стрелой Времен.

* * *

Готовься к новым и делам, и мыслям.
И к новому звучанию огня
В сознании и в сердце устремленном.

Зажгите факелы, чтоб осветить дорогу.
Сердца зажгите, чтоб по ней лететь.

* * * 

СРЕДИ ЛАДАНА И СВЕЧЕЙ

Крест властвует над Миром. Преклони
Колена перед символом великим.

Власть Горнюю приемли — невозможно
Без стержня Мир в Одно соединить.
Будь малым стержнем на своей орбите.

* * *

На острых гранях храмового быта
Воспитывай терпение свое.

К Звезде своей неумолимо следуй.
И мудрое спокойствие храни
Среди возможных вихрей обихода.

* * *

Мир и покой в душе твоей, дитя.
Не мучайся над тем, чего не можешь
Сегодня разрешить в своих сомненьях.
Полет свободный предоставь Судьбе.
И сам свободно двигайся по жизни.

Храни Родник. А воды Родника
Всегда найдут свою дорогу к Морю.
Очисти посох. Пыль стряхни с плаща.
Лампадой сердца освещай дорогу.

* * *

Не расплескай Любви вселенской Чашу.
Напиток благодатный белой тканью
Укрой от взоров. Розовой вуалью
Трепещущее сердце окружи.
И все сложи в Ларец с аквамарином.

Найди в саду, где иммортель цветет,
Часовню белокаменную. В ней
На голубой трехгранной пирамиде
Оставь Ларец до времени. И следуй,
Сомкнув уста, по узкой полосе
До Храма, что белеет на Вершине.

В Него войдя, ты сможешь вновь вернуться
В Часовню, где Ларец захоронил.

* * *

Как невозможно вновь вернуть в родник
Поток реки, вливающийся в море,
Так и поток сознанья твоего
Уже по руслу новому стекает
В пучины океана мирового.

Не бойся одиночества. Запомни —
Умеющие цель свою увидеть
Не будут одиноки на Пути.

* * *

Вдохну в тебя весеннюю зарю.
Среди зимы огонь любви раздую.
И солнцем опояшу небосвод,
Как белой лентой праздничный цветок
Обвязывают бережно. Надежду
Не утеряй.

Будь чист душой — и сердца плод созреет.
И ягод спелых на поляне Сада
Лукошко соберешь, и все раздашь,
Вернувшись к людям.

* * *

Соизмеряй же малое с Великим.
Нельзя, чтоб тараканы мелочей
Собою заслоняли Свет Созвездий.
Нельзя, чтоб пыль вещей определяла
Звучанье сердца и движенье мысли.

Какая бы погода ни была,
Какой бы снег тропу ни запорошил,
Какой бы град в лицо ни бил ладонью,
Какой бы дождь ни промочил до пят —
Идти ты должен твердо по дороге
И малые события учесть —
Они, как те расщелины на скалах,
Что помогают двигаться к Вершине.

* * *

Земное правосудие — лишь часть
Вселенского Закона. На весах
Все векторы Земли уравновесим.

Так каждый миг земного бытия
Пусть будет устремленьем опоясан.

* * *

Не мерь земною мерою. Надземный
Ищи масштаб, чтоб оценить движенье
Невидимое глазом.
                                  Но повсюду
Звучит Глагол Надземного в земном.

* * *

Через иные рощи проходя,
Пересекая чуждые овраги,
Цветов иных вдыхая ароматы,
Иди, как шел, торжественно и ровно,
И нить храни.

Не вы над Миром, но в слиянье с Ним
Действительную силу обретете
И Космоса откроете Врата.

Антерай.

Огромный город простирался от горизонта до горизонта. Казалось, что он продолжается и дальше, не имея конца. Город-гигант, город-завод, в котором башни и здания, конструкции и станки, механизмы и трубы располагались так тесно, что представляли собой сплошной кусок железа. Люди надсадно и безуспешно старались протиснуться сквозь узкие проходы в этом железе, униженно и жалко пытаясь как-то освободиться из железных объятий железного города. 
Пробираясь по лестницам и коридорам домов, я искал место, где было бы можно поесть. И не находил его — нужной мне пищи в городе не было. Встречались, правда, комнаты-столовые и длинные, как железные ленты, очереди за куском мяса, тоже казавшимся железным, да за хлебом, напоминавшим кусок кровли, свернутой в трубочку. Тыркаясь, как котенок, в железные прутья и стены домов, я все пытался и пытался найти выход отсюда, протискиваясь между станками, за которыми суетились люди, вдоль мрачных улиц, на которых толпились люди.
Безуспешно цепляясь за железные прутья, перелезал через бесконечные трубы и массивные прессы, и безуспешно спрашивал у прохожих — где же выход? Но никто не знал выхода из этого города. 
И вдруг в просвете — железная дорога и вагоны, мертво застывшие порожние товарняки, неподвижные и холодные поезда. Будто логово смерти. И голубизна неба казалась насмешкой среди груды мертвого металла.
И я осознал , что нет у меня ключей, чтобы выйти из этого города — города-смерти.

На протяжении своего земного бытия я в полной мере прочувствовал железную поступь государственной машины, уничтожающей все, что попадалось под ее многотонный «асфальтоукладчик».

* * *

Я увидел себя в древнем Храме. Высокие колонны поддерживали уходящий высоко в небо свод. Было просторно и тихо. Я стоял у двери Храма, ведущей в Сад. И будто из воздуха появилась Дева, окруженная голубым сиянием. Она подвела меня к большому овальному зеркалу у стены. Зеркало было матовым и излучало неземной свет. «Смотри!» — воскликнула Дева и, плавно поднявшись к куполу Храма, исчезла. Я стал внимательно вглядываться в матовую поверхность зеркала. И в какое-то мгновение пространство сместилось, и стены Храма заколебались. Топот множества ног раздался за моей спиной. Я обернулся.
Ко мне бежали люди с обезображенными лицами. Размахивая руками, в которых были ремни и цепи, они с угрозами приближались ко мне. Я начал молится и призывать Господа, устремляясь всем сердцем к Нему. И люди отступили — будто какой-то вихрь убрал их из Храма. А навстречу мне вышли другие люди. Среди них были индийские йоги и почитатели Кришны, иудеи и мусульмане, множество обособленных групп со своими Учителями. Но я шел мимо них к восточной стороне Храма — и молился, молился.
И возникло движение у Алтаря — отверзлись Врата. Из Врат вышел Старец и предстоящие с ним. На ладонях Старца стоял ларец с Камнем. Ларец походил на церковь Христову. И Небесное песнопение наполнило Храм своим звучанием. И колокола звучали светло и радостно. Подойдя к Старцу, в котором я узнал изображенного на иконах Серпия Радонежского, я склонился к его ногам. Лик Его излучал Свет и Любовь.

Таким был мой сон в местах заключения в последний день десятидневной голодовки, в каком-то отрешении и забытьи. Годы спустя, Павел Федорович Беликов, мой земной Наставник, подарил мне репродукцию с картины Н. Рериха «Св. Сергий», на которой св. Сергий держал в руках церковь Христову. Изображение на ней почти совпадало с тем видением, которое было у меня в этом сне.

* * *

В громадном доме, проходя его библиотеки, музеи и служебные помещения, передвижные выставочные залы и вестибюли, лестницы, переходы и жилые комнаты, я искал и не находил кого-то нужного мне. Но вот знакомая дверь, однако она оказалась обитой серой материей и была заперта. А в прошлом сне в двух просторных комнатах за этой дверью женщина перебирала вещи, укладывала чемоданы — собиралась переезжать. Ее дочь, девушка с длинными льняными волосами, помогала сборам. Маленький мальчик играл на большом черном рояле, выдвинутом на середину комнаты. Сейчас же, открыв дверь и войдя в комнаты, я увидел, что рояль плотно накрыт серой холстиной. Видимо, женщина с детьми уже уехала отсюда.
Комнату, которая в прошлых снах была предоставлена мне, теперь занимали незнакомые люди. Залы музея с картинами древних мастеров, египетской и индийской керамикой я с трудом узнавал теперь через двери, в которые мне не позволяли войти. Повсюду укладывали вещи и выносили мебель. И от подъезда отъезжали груженые вещами машины.

Вскоре с женой и детьми я переехал в другой город.

* * *

Я шел по улицам города, которые были вымощены плитами разных цветов и оттенков. Необычайна была и архитектура зданий, окрашенных в цвета с оттенками золотисто-желтого и голубого. По улицам в ниспадающих до земли хитонах двигались мужчины и женщины. Покрой их тканей был прост и изящен. И каждый из идущих знал, что это не столько улицы города, сколько пути жизни, по которым спускались они в низины мрака или, напротив, возносились к вершинам Света и Чистоты, Любви и Божественности. Широкий проспект ниспадал вниз, а затем, повернув направо, устремлялся безудержно вверх. И там, на вершине, моему взору вдруг открылся величественный Храм. Чудесное звучание а капеллы нисходило оттуда. 
И я вошел под своды этого чудесного Храма. Восторг и упоение от увиденного наполнили все мое существо. Вскинув руки, я начал Молитву — великое Песнопение Господу. И хор подхватил Хвалу Вседержителю.

Подошли сроки, и я стал священником.

* * *

У железной изгороди, окружающей величественный Храм с пятью куполами, собрались верующие. Решетка ворот была погнута так, что их нельзя было открыть для входа собравшихся. Никто не решался войти в Храм. Подойдя к воротам, я начал руками выпрямлять погнутые железные прутья. И, выпрямив их, настежь распахнул ворота. Все двинулись в Храм, своды которого поддерживались множеством массивных колонн. С первосвященником, священнослужителями и несколькими монахами я поднялся по узкой лестнице в помещение трапезной. Войдя, первосвященник и сопровождавшие его заняли свои места за длинным столом. Внизу, среди мирян, и здесь наверху, среди монахов и священнослужителей, началось великое славословие Господу и всеобщее ликование. Я же остался на площадке у входа — меня не впустили хлеб преломить и чистой водой утолить жажду. Кто-то, приоткрыв дверь трапезной, подал мне миску с жидкой похлебкой. И в одиночестве, в полумраке, между верхом и низом, сев на ступени лестницы, я молча стал есть данное мне.

Этот сон случился еще до того, как я начал свое движение к Храму. Затем были год послушничества, год дьяконства и семилетие священства в Русской православной церкви. Но церковь не совсем приняла меня, и я не совсем принял церковь. И по ряду объективных причин я был лишен священнического сана, отправившись в мир, держа в руках лишь «миску с похлебкой».

* * *

Была ночь и глухая тайга. Не различая дороги, мы пробирались сквозь чащу леса. Гигантские сосны и ели, густой кустарник и дикий папоротник преграждали нам путь. «Держись за меня, — сказал я идущей со мной женщине с младенцем на руках. — Осторожнее, здесь овраг». Утомленные, чтобы восстановить силы, мы остановились на поляне, окруженной плотной стеной зарослей. Со всех сторон над нами нависали ветви деревьев, заслоняя небо и звезды. Но здесь не было так темно, как в самом лесу, — казалось, что пространство светилось. Развязав вещмешок, я достал хлеб, воду и соль, поделив все между нами троими. Неожиданно от деревьев отделилась фигура, от которой исходило серебристо-голубое сияние, и на поляну вышел высокий мужчина с красивым лицом и длинными волосами, ниспадавшими до плеч. Тело его укрывал темно-синий плащ. На ногах была удобная обувь.
— Вы не знаете здешних мест, — обратился он к нам. — Не знаете и местных обычаев. Я давно путешествую, и хочу предупредить вас, что ничего не следует говорить аборигенам явно, а только намеком. Слова многозначны — и чем больше места вы оставите им для фантазии, тем лучше будете поняты. Не спешите, чтобы вы ни делали. Спешка — признак незначительности. Одного этого достаточно, чтобы они перестали слушать вас. Не советую и фотографироваться вместе с ними. С того момента, как аборигены увидят себя с вами на фотографии, они будут считать вас родственниками, а о чем новом может рассказать или чему научить родственник? Будьте внимательны к любому их слову и жесту — все имеет значение. 
Незнакомец исчез так же внезапно, как появился. И густая тьма вновь нависла над нами. Инстинктивно я начал шарить руками вокруг себя, и что-то мягкое оказалось под ладонью. Раздался рык барса, лежащего возле моих ног. Два ярко-зеленых огня его глаз четко обозначились в темноте. Не испугавшись, я начал гладить ему морду, голову, спину. Барс, положив голову на лапы, уснул. Когда стало светать, мы продолжили путь. Грациозный и величественный светло-желтый зверь шел рядом с нами. Лес вдруг кончился у высокой изгороди с распахнутыми воротами. Мы вошли в них и оказались внутри конусообразного зала, в котором одетые в серые одежды люди исполняли ритуальные танцы, напоминавшие древние танцы Непала и Бирмы. Прыгая и вращаясь, танцующие приближались к нам.
Барс зарычал и в два прыжка оказался возле них — люди отпрянули, уступая нам путь. Женщина и мальчик, легко двигаясь впереди меня, направились к центру зала, от конусообразной вершины которого истекали вибрирующие звуки. Словно волны мощного водопада, они омывали собой это величественное помещение и всех, кто в нем находился. Стояла странная тишина, которая в то же время была наполнена звучанием. 
Неведомо сколько мы пробыли в этой звучащей тишине, когда из восточных ворот зал стали заполнять танцующие люди в желтых одеждах и в шапках-треуголках. Они напоминали собой тибетских лам. В руках у каждого ламы были лук и стрела. Женщина пояснила мне, что это танец победы и возрождения.
Постепенно танец усиливался и спиральными вихрями начал разворачиваться по всему окружающему нас пространству. Мы стояли молча в центре движущейся и вибрирующей спирали. И мне казался понятным смысл каждой фигуры, отображаемой в танце, и каждого жеста самих танцующих.
Вместе с ними мы как бы поднимались к вершине конуса, завершающего зал… И широкое поле, до горизонта покрытое зеленью трав, вдруг распахнулось перед нами. Мальчик побежал, едва касаясь земли, по этому зеленому ковру и, счастливо смеясь, устроился на пригорке, наполненном ароматами необыкновенных цветов. Воздух звенел и светился в лучах белого солнца.

В связи с последующими событиями в моей жизни и новыми сновидениями я осознал, что в этом сне состоялась первая встреча с моим надземным Учителем. 

Антерай.

На столе догорает свеча.
Твой портрет на стене в полумраке.
Пью задумчиво терпкий свой чай.
Пар рисует какие-то знаки.
То волной заскользит вдоль стола.
То крадется к свече неумело.
А за блеклою кромкой окна
Снова холодно, сыро и серо

Снова март сединой убелен.
А вчера уже думалось — лето.
Пар струится, струится как сон 
К тайне талой свечи и портрета.

Я смотрю на портрет. В тишине
Грустный взгляд, скорбно сжатые губы.
Что-то шепчешь ты, кажется мне, —
Ах уж эти ночные причуды.

Тает воск у горящей свечи.
И мы тоже растаять боимся.
Ну, скажи что-нибудь… Не молчи…
Вот за чаем — давай примиримся.
И свечу я тебе подарю,
Хоть за окнами ветры распелись.
Что молчишь? — на портрет я смотрю. —
Спать пора, что-то мы засиделись.

* * *

Закатилось лето за дома.
В красную рябину завернулось.
И твоя таинственная юность
Словно среди ночи синева.
И твоя рука в моей руке.
И глаза в глаза через объятья.
И твое сиреневое платье
Как закат вечерний на реке.
Аромат духов твоих пьянит,
Ворожит, как фея в преисподней.
В этот час не ранний и не поздний
За окном лишь дождик моросит.
Шепот листьев влажных сквозь стекло.
Вечной тайны тяжкое похмелье.
Поцелуи… Вера и сомненья…
И объятий жарких серебро…
Где ж мы были в призрачной тиши —
В наважденьях этих пережитых?
Много лет испуганно забытых
Все же позабыть ты не спеши.

* * *

Осенняя печаль… И листопад
В безветрии неслышно хороводит.
В пустынном парке бородатый бард
Забытый стих из памяти выводит
Струной гитарной. И березы лист
Трепещет в одиночестве паденья.
И сад любви все более тернист.
В надеждах прежних проросли сомненья.

И гроздья затвердевшие рябины
Висят на холодеющих руках
Своих ветвей. И дремлет в облаках
Забытый кем-то образ. И морщины
Увядших трав на клумбе опустелой
Мне кажутся небрежною пастелью.
Как будто слишком заострил художник
Свой карандаш. Накрапывает дождик.
И тени одиночества ползут,
Нежданно приближая страшный суд.
И падает, и падает к ногам
Чарующее прежде разноцветье.

И все же осень — для любимых дам
И в этот год, и в прошлые столетья.
Ведь бабье лето — сердца тихий зов,
Звенящих чувств надрывное томленье.
Любовь без криков, без излишних слов,
Дарящая себя без сожаленья.

Я осени узоры соберу
В чарующий букет. И оттеню
Березы лист гранатовой рябиной.
И щедро отломлю кусок рубина
От ветки клена. И войдя несмело
С букетом чудодействия и тайны,
Я преклоню колена перед Таней,
Цветами осыпая неумело.

И к волосам рябину приколю.
И ожерелье сделаю из клена.
И наклонившись, тихое «Люблю»
Скажу ей ласково и упоенно.
Пусть осень кружит листья за окном —
Нам хорошо и осенью вдвоем.

* * *

Зима не зима, но то слякоть, то снег.
Метель не метель, но промозглость сырая.
И ветра по улицам сумрачный бег.
Пикник ноября — околесица злая.

А здесь на стене в позолоченной раме
Под парусом лодка куда-то летит.
И волны бурливые бьются о камень.
И мокрый песок утомленно молчит.
О чем он молчит, зацелованный морем?

И снег за окном. Он-то чем недоволен —
Кружит и кружит мимо стылых берез.
И в окна стучит, и колотится в двери.
Зачем ты беснуешься, злая метель?
Ведь белый мой парус и в пасмурный день
Летит по волнам…
                            И навстречу метели
Я вышел из дома в промозглую хмурь.
Вокруг суета — круговерть человечья,
Ларьков разноликих заморская дурь
И пьяных бомжей боевые увечья.
Машин перехлест. Маята бездорожья.
И серая грязь под ногами скользит….

А снег ноября все кружит и кружит —
И грязь укрывает по милости Божьей.

* * *

Зима на дворе. И дорога в снегу.
Троллейбус застыл в середине маршрута.
Куда-то торопятся люди, бегут.
И я тороплюсь — и мне нет уюта.

Бегу через мост — раз троллейбусы встали.
И речка внизу заспешила на юг
От наших забот и от наших печалей,
От этих снегов и разбуженных вьюг.
И взгляды людей словно ветер холодный.
На резкий вопрос — так же резок ответ.
Ноябрь на дворе неулыбчивый, злобный.
Ноябрь на дворе — с ним одиннадцать бед.

И вдруг на перчатку, прижатую к носу,
Чтоб он не замерз на ветру, не застыл,
Зеленая бабочка села без спросу.
Зеленая бабочка — небыль и быль?
Откуда она в одеянии светлом,
Листочек живой — и надежда и вера?…

А люди бежали, гонимые ветром, —
И не было людям до бабочки дела.

* * *

Неугомонных дней круговорот.
И быстротечных мыслей наважденье.
Часов настенных монотонный ход
И в каждом шаге — вера и сомненье.
То частые, то редкие шаги
Часов печальных где-то с сердцем рядом —
То стихнут вдруг за простыней реки,
То громко застучат за мерзлым садом.
И циферблат Луны в окне дрожит.
И хлопья снега как секунд движенье.
А мыслей ручеек — бежит, бежит…
И в пальцах рук — и вера, и сомненье…

* * *

Марта теплое начало
На ладонях женских рук.
Пусть растают все печали
И ручьями убегут.
Пусть подснежник улыбнется,
Пробиваясь через снег.
Сок березовый прольется
Пусть на радостей букет.

Верба пусть от сна очнется
И щеки твоей коснется
Первой зеленью листа…
И проявится мечта.

* * *

«Казалось бы, что в жизни мне осталось?
Лишь ласково проститься уходя…».
                                   Елизавета Стюарт

А Жизнь, проказница, лукаво засмеялась:
Куда же вы уйдете от меня?
Ведь вы — мое бессмертное созданье,
Как ветер снов и шепот звезд ночных,
Березы лист и слов очарованье,
И человека трепетный порыв.

Куда же вы уйдете от меня?
Со мной вы всюду — словно в небе звезды.
И ваши грезы — лишь моя заря.
И песни ваши — лишь дождинок слезы.
От них — и грусть, и радость, и мечта.
От них — и свет, и белые одежды.
Куда же собрались вы — в никуда?
Так нет его — есть небеса Надежды.

Надежда листьев — снова прорасти.
Дождя надежда — снова в небо взвиться.
Куда же вы торопитесь уйти?
В какое небо птицей устремиться.

Антерай.

Мне не пришлось быть на войне.
Но Ленинградская блокада
Как день ненастный, как во сне
Кошмаров призрачных громада.

И в памяти глаза в слезах
Над маленькой моей постелью.
Свеча в углу и грусть в углах,
Печаль в натруженных руках,
Беда, стоящая за дверью.

Но что малыш запомнить мог
На сковородке от картошки
Очисток жареных клубок
И крошки хлеба на ладошке.
Да в утро синее — снаряд,
Стена, сорвавшаяся с места,
Огонь, пылающее кресло
И матери кричащий взгляд.
Какой-то женщины тепло,
Ее заботливые руки…
И неподвижных глаз стекло…
И простынь…
И рыданий звуки…

Еще запомнилась шинель —
Почти до пят. А в ней мужчина.
На скулах с проседью щетина
И запах табака на ней.
И руки — сильные, большие
Меня под самый потолок
Подбросили… И слезы были…
И крик отца: — Ты жив, сынок!..

* * *

Улыбнулся малыш лучезарному солнцу
И квадрат начертил на асфальте сухом.
Солнце прыгнуло с неба на квадратную землю,
А малыш взгромоздился на круглое небо.
И им радостно было в этом мире веселом.
И им весело было друг на друга смотреть.

* * *

Есть женщины, которые похожи
На море в день и тихий, и погожий,
Когда лишь волны шепчутся с камнями,
Лаская их прозрачными руками.
И оживает под шершавой кожей
Заблудшая и твердая душа.
И легче ей становится дышать,
Среди камней, с ее судьбою схожих.
Я знал такую женщину. Она
Была как та прозрачная волна.

* * *

Волны гор вдоль дороги. Туч касаются сосны.
Рюкзаки за плечами тяжелы и несносны.
Дней двенадцать в пути — но еще нам идти.
Проводник узкоглазый знает дело толково.
Мы шагаем за ним вдоль пологого склона —
На крутых виражах рюкзаки словно гири.
Наконец — и привал. Здесь — часа на четыре.
И Катунь там — внизу, словно нити ладоней.
И в шагах десяти из алтайских предгорий
Незнакомая Дева у палатки распятой.
Среди нас пропотевших, усталых, помятых
Лишь она пахла небом и сладкою мятой.
Ее пальцы держали картофельный клубень —
Так, наверно, шаман держит звонкий свой бубен.
Мы внимали глазами, мы внимали губами
Как она наливала жаркий чай из бадана.
Это хрупкое чудо на вершинах — Откуда?

* * *

Я люблю тебя жизнь, — выводили аккорды баяна.
И в избе у стола треск лучинушки вторил ему…
Баянист, баянист, поиграй нам немного пиано
Про рябину с Урала, да прошлую нашу войну.
Поиграй, баянист, про тропинку в бору отсырелом,
По которой мы шли в свой последний решительный бой.
Пел баян — и летел каждый палец вдоль клавиш умело,
Словно тройка неслась по военному тракту домой.
И дорожная пыль оседала на наши ресницы.
Эх, баян, веселей свою звонкую песню играй.
Мы на резвых конях далеко унеслись от столицы,
Чтобы сеять хлеба, возрождая разрушенный край.
Где лежала тайга, где не слышалось шума людского,
Мы с тобой, баянист, из бетона пекли города.
Твоя песня была нам поэмой грядущего дома.
Твоя песня жила, как и родина наша жила.

Я люблю тебя жизнь, — выводили аккорды упрямо.
И им вторила песнь, в молодых отзываясь сердцах…
Баянист, баянист, поиграй же немного пиано,
Чтобы им не забыть, что вершилось на наших глазах.

* * *

На подушке лежат неприбранные
И груди касаются ласково
Твои волосы, тайной призрачной
Обволакивают, как сказкою.
Пряди тонкие я в ладонь беру
Упиваясь их мягкой свежестью.
Я губами к ним прикоснусь, прильну,
К этим локонам, с детской нежностью.
В этих локонах — в них вся женщина,
Как в ладонях рук ее линии.
В твоих локонах твоя женственность
И твои очертания милые.

* * *

«И от зари и до зари тоскую, мучусь, сетую.
Допой же мне, договори ту песню недопетую… »

И от костра одна зола. Всё душу растревожило.
Со мной бы милая была — мое бы сердце ожило.
А так — одна тоска и грусть, что колокольни звонница.
Эх, кабы руки протянуть да до волос дотронуться,
Коснуться рдяных губ и плеч, осыпать ее розами,
Да в росную траву увлечь за белыми березами.

Но кони унесли ее за степи и за просеки.
Кабы желание мое, я все на свете бросил бы —
И в степь за нею поскакал, рванув рубаху алую…
Да кто-то крепко привязал мою кобылку бравую.
И плеть забросил за овин, уздечку спрятал в погребе.
И в сумерках брожу один, и сердцем будто обмер я.

И от зари и до зари тоскую, мучусь, сетую.
Допой же мне, договори ту песню недопетую…

* * *

За столом среди бумаг и дыма
Ты о чем-то долго говорила.
Нет — не о любви, не о природе,
И совсем не о плохой погоде.
Просто — говорила о делах.
И твой облик ясен был и светел.
Но печаль какую-то в глазах
Я совсем нечаянно заметил.
И хотелось мне спросить тебя:
Где же ты находишься душою?
Почему с тобою говоря,
Я сижу с тобой и не с тобою?…

За столом среди бумаг и дыма,
Отрешенная, ты медленно курила…

* * *

Я не верю твоим словам.
Твоим хлестким словам не верю…
Я поверил твоим глазам —
Их мерцающим акварелям.
В темноте полуночи они
И доверчивы, и безрассудны.
Обними же меня, обними
И свои позабудь пересуды.
Я не верю пустому их вздору.
Я мертвящим фразам не верю.
Но от пальцев твоих я вздрогну.
От груди твоей захмелею.
Я растаю в твоих объятьях.
В поцелуях твоих замру я.
О, как сладостно было знать их —
Эти возгласы поцелуя.
Я поверил…
А что в словах?
Кроме холода рассуждений —
В них зимы леденящий прах
И потухшие акварели.

* * *

Утра перезвон. Капели чистый почерк,
Неба голубого таинственный разлив,
Птицы в синеве неповторимый росчерк —
То ли быль вокруг, то ли миф.

​Антерай.

Занималась заря в миражах предрассветных…
И с вершины холма над туманами гор
Я увидел неведомый Облик на Небе – 
Контур призрачной Сферы.  И звездные свечи 
Еще ярко горели по всему Небосводу …

От холма пять тропинок спускались в долину. 
Они сверху казались Крестом Моисея.

В полумраке земном я над ним различал
Зарождение Мысли, и взлет Вдохновенья…

И Огонь Очищения в линиях Света… 
Он, подобно дуге, раскрывался над Сферой. 
И казался то Радугой мне, то Вратами 
В запредельное Нечто – в Надземные Дали…

И в эти Врата я шагнул безоглядно… 
И вихрей поток, и спиралей вращенье, 
И гул под ногами, и звон колокольный – 
Слились воедино.
Так горные реки впадают в моря, 
А моря – в океаны…
Так Время течет сквозь земные пространства, 
Вращая колеса планет и созвездий…

Поляны цветов покрывали низины… 
И желтые листья неслись в никуда… 
И ветви деревьев – как тропы созвездий… 
И толпы людские брели сквозь столетья…

Но Лики Святых у подножия Сфинкса 
Прервали полет – и Сфера раскрылась…

Престол я увидел Надземного Храма – 
В нем стены из Ветра.
И Бездна Небес – словно Чаша Причастья
Из Тверди и Неба…

Совсем рассвело… 
И над горными тропами 
Птицы летали – вестники малые…
И будто бы гнезда, в прогалинах горных 
Избы ютились – земные пристанища тех, 
     Кто на время
          с Высот Запредельных
                                   Вниз снизошли…
                                                 Но забыли – зачем.

Антерай.